УКОЛ
ОН – фотограф, 35 лет
МАМА – его мама, 70 лет, пенсионерка
ОНА – медсестра, 32 года
Картина 1
Двое: ОН и ОНА. Вокруг: не то, что космос, но можно и так. Они стоят у воображаемого окна. И подают друг другу воображаемый знак. Они стоят по разные стороны стекла. Хотя реального ничего между ними нет. И только звезда, как капля с небес стекла, оставив дрожащий переплетенный свет. Скорее всего, не космос вокруг – бетон. А также кафель, кирпич, плинтуса, паркет. И ОН, скорее всего, как бы совсем не ОН. И ее тоже, наверное, как бы нет.
ОН. Слушай, ногу убери.
ОНА. Извини, просто болит. Ушиб. У вас лифт не работает. Вчера на лестнице споткнулась…
ОН. Слушай, давай, не начинай опять, а?
ОНА. Что не начинать?
ОН. Песню эту свою. То болит, это болит.
ОНА. Извини, ты просил убрать ногу, а я просто хотела объяснить…
ОН. А можно без объяснений? Просто взять и убрать ногу! Молча. Взять и убрать! И не рассказывать, что там у тебя болит! У меня тоже, может, все болит, я, вообще, может, еле хожу…
ОНА. Что с тобой?
ОН. Ничего!
ОНА. Что у тебя болит?
ОН. Ничего!
ОНА. Но ты же сказал…
ОН. Я сказал образно! К примеру!
ОНА. Образно?
ОН. Да.
ОНА. Образно болит?
ОН. Да, но я не жалуюсь!
ОНА. На образную боль? На боль, к примеру?
Она бьет его.
ОН. А-а-а-а…
ОНА. Больно?
ОН. А-а-а-а…
ОНА. Не стони. А то получается, что ты не умеешь страдать молча.
ОН. Господи! Я тебя хоть пальцем тронул?
ОНА. А зачем ты сдерживаешься? Ты не сдерживайся. Давай, тронь. Сколько ж можно терпеть? Понимаешь, я как думаю…человеку, когда больно – он кричит. Это нормально. Когда бьют – даешь сдачи. Мы так устроены. Мне кажется, это правильно.
ОН. Я не стану тебя бить.
ОНА. Не мужик ты. Мужик бы ударил.
ОН. Провоцируй. Я не поведусь.
ОНА. Да, я тебя не провоцирую. Я просто пытаюсь понять, как это может быть.
ОН. Что?!
ОНА. Как это может быть, чтобы человек ни разу не сделал ничего естественного, обычного… Скажи, ты и какаешь стоя? Спишь верх ногами? Смеешься, когда хочется плакать? Ты хоть иногда бываешь настоящим?
ОН. Как я какаю – не твое дело. И как сплю – тоже. Ты об этом не узнаешь. И не мечтай.
ОНА. А я вообще не мечтатель по натуре. Я – реалист. Я мечтаю только о том, что, действительно, сбудется.
ОН. О чем, например? Что кто-нибудь, наконец, изнасилует тебя в подъезде?
ОНА. Нет. Об этом я не мечтаю. На каждого маньяка в этом городе приходится, минимум, сто одиноких женщин. Так что мои шансы: один из ста. Например, сегодня утром я мечтала сесть в автобусе на свободное место. Чтобы моя мечта сбылась, я вышла из дома чуть позже, когда основной поток уже уехал. Подошел автобус, и там было аж четыре пустых сиденья. Моя мечта сбылась в четырехкратном размере.
ОН. Понятно все.
ОНА. Что тебе понятно?
ОН. Всё.
ОНА. Что всё?
ОН. Твои мечты соответствуют.
ОНА. Чему? Моей мелочной натуре? Плоскому внутреннему миру? Я ж не настаиваю…
ОН. Слушай, зачем ты ходишь сюда через день, а?! Зачем ты сидишь здесь? Ты же видишь, меня тошнит от тебя. Просто тошнит, понимаешь?!
ОНА. Я ж не к тебе хожу, а к твоей матери.
ОН. Ну, конечно! И где ж она?! Моя мать!
ОНА. Ты мне скажи.
ОН. Я прекрасно знаю, что она – только предлог, чтобы меня доставать.
ОНА. Предлог? Почему тогда ты сам не делаешь ей уколы? Избавился бы от меня.
ОН. Ты знаешь, что я ненавижу иглы...
ОНА. Да, твоя мать рассказывала, как ты орал, когда…
ОН. А что еще она рассказывала?!!
ОНА. Как однажды зимой увидела тебя на улице… Ты стоял, прислонившись губами к ледяному турнику… Она выбежала во двор… У тебя был жар, вызвали скорую… они тебя спасли…
ОН. Это не они меня спасли! Меня сосед спас. Из квартиры напротив. Мать его позвала. Он был фельдшером… Искусственное дыхание сделал…
ОНА. Сосед? Который напротив? Алкаш?
ОН. Да нет. Это племянник его. А он умер давно. Фронтовик был, до Берлина дошел. Он меня и спас. Скорая все не ехала… Мать выбежала на балкон, начала кричать… а там машина… Да, что я тебе рассказываю! Где она?
ОНА. Кто? мама? Не знаю. Мы на шесть договорились. Я пришла без пятнадцати.
ОН. Куда она ходит по вечерам, я понять не могу?
ОНА. В театр, наверное.
ОН. В какой театр?! Ей семьдесят лет!
ОНА. И что? Она проработала там сорок один год.
ОН. И что хорошего? Сорок лет билетершей в провинциальном гадюшнике?
ОНА. Ты ничего не понимаешь.
ОН. Ну, да. Зато ты все понимаешь. Умная!
ОНА. Я не умная. Я – нормальная.
ОН. Сомневаюсь.
ОНА. Ой! Она ж говорила. Два дня назад актер у них там какой-то умер. Сегодня панихида.
ОН. Актер? Какой актер?
ОНА. Не знаю. Она не сказала.
ОН. Два дня назад? Странно. Ей позавчера кто-то звонил. Она слушала, наверное, минуту, потом что-то ответила – я не разобрал - и положила трубку. Обычно три часа со своими по телефону трындит. Я даже удивился, думал, не туда попали. А потом скорую вызывал. Сердце.
ОНА. Что ж ты мне не позвонил?
ОН. Они приехали - укол сделали. Вроде, полегчало.
ОНА. Почему ты не подумал обо мне?!
ОН. Мне есть о чем думать! Я очень занят! У меня куча проектов…
ОНА. Проектов? Свадьбы, венетки и фото на памятники…
ОН. Это не твое дело.
ОНА. Хорошо. Только не надо называть это «проектами». Обыкновенная халтура.
ОН. Закрой рот! Ты видела хоть один снимок?
ОНА. Нет, но…
ОН. Тогда заткнись.
ОНА. Покажи мне!
ОН. Хрен я тебе покажу!
ОНА. Покажи хоть хрен.
ОН. Слушай, может, хватит, а? Я смотрю фильм.
ОНА. Хочешь чая?
ОН. Нет.
ОНА. А я хочу. Я себе сделаю.
ОН. Слушай, почему ты думаешь, что можешь распоряжаться здесь, как в своем доме?
ОНА. У вас заварка кончилась. Вот. Я принесла. Черный, цейлонский. Листовой. В чайник воды налью...
ОН. Это мой дом и мой чайник!
ОНА. Или хочешь – я сделаю кофе? Я и кофе принесла. Он недорогой, но хороший.
ОН. Мне не нужно ничего делать!
ОНА. О чем этот фильм?
ОН. Ты что сама не видишь?
ОНА. Я вижу, но не понимаю.
ОН. Это диагноз.
ОНА. Он про любовь?
ОН. Кто?
ОНА. Фильм.
ОН. Нет.
ОНА. Я сделала тебе кофе.
ОН. Пожалуйста, замолчи.
ОНА. Хорошо. Но у меня есть к тебе… предложение. Медицинского характера. Выслушай. Я знаю, у тебя давно не было женщины. Стой! Подожди. Я не лезу в твою жизнь. Я всего лишь хочу помочь. Ты же молодой мужчина. Тебе это нужно.
ОН. Что-о?
ОНА. Если хочешь… у меня есть подруга…. Подожди! Выслушай… Это ни к чему не обязывает. Она женщина… свободная, но ты не думай…не проститутка…просто одинокая…и очень хорошая, порядочная… Это не то, что знакомство с целью создания семьи! Нет. Ничего такого! Вариант, о котором мечтают все мужчины. Никаких чувств, ничего. Одна голая физика. Но ведь это тоже надо…
ОН. Ты больная, да?
ОНА. Нет, я ничем не болею. И она …тоже. Но вы, на всякий случай, предохраняйтесь. На всякий случай.
ОН. Мы не будем предохраняться.
ОНА. Нет?
ОН. Нет. И знакомиться не будем, и трахаться мы не будем.
ОНА. Почему?
ОН. Почему?! Потому что я не хочу!!
ОНА. Это глупо. Хочу – не хочу. Мы ж не в детском саду. Есть такое слово «надо». Тебе это надо. Я же вижу.
ОН. Нет, ты точно пришмаленная! Я обо всем скажу матери!
ОНА. Я ей уже сказала.
ОН. Что ты ей сказала?!
ОНА. Что хочу тебе помочь. В этом плане. Пока у тебя нет постоянной женщины.
ОН. И что мать?!
ОНА. Сказала, что дело хорошее, но нужно посоветоваться с тобой. Вот я и советуюсь.
ОН. Ты, блядь, в своем уме?!
ОНА. Да, не бойся. Ничего я ей не говорила.
ОН. Уходи.
ОНА. Не могу.
ОН. Уходи сейчас!
ОНА. Не могу. Я должна дождаться твоей матери и сделать ей укол.
ОН. Уходи!!
ОНА. Не могу.
Пауза.
ОН. Хорошо. Я согласен.
ОНА. Правда?
ОН. Давай. Научи меня делать уколы!
ОНА. Уколы?
ОН. Да.
ОНА. Ты думаешь, что……сможешь?
ОН. Я все смогу! лишь бы тебя не видеть больше!
ОНА. Хорошо. Есть подушка?
ОН. Подушка? Зачем подушка? Ты опять?!
ОНА. Тренироваться. Делать уколы.
ОН. (дает ей подушку) Эта подойдет?
ОНА. Садись. Смотри. Вот шприц. Вот игла. Смотри! Не отворачивайся! Вот ампула. Ее нужно встряхнуть - лекарство опустится вниз. Теперь надламываешь горлышко. Не отворачивайся! Опускаешь иглу со шприцем в ампулу, дальше тянешь поршень и набираешь раствор. На иглу надень колпачок. Теперь самое главное. Пациент должен лечь на живот или на бок - чтобы мышцы расслабились. Возьми две ватки и поочередно смажь спиртом место укола. Теперь шприц. Достань его. Держи иглой вверх. Не отворачивайся! Слегка нажимаешь на поршень, чтобы вышел воздух. Теперь бери шприц в правую руку. Мизинец должен придерживать канюлю иглы.
ОН. Что?
ОНА. Вот эту трубочку у основания. Если делаешь укол взрослому, левой рукой растягиваешь кожу. А у детей, наоборот, надо взять в складку. Отводишь руку со шприцем и резко, под прямым углом вонзаешь иглу в мышцу. Почти на всю длину. Но не до самого конца. Если, не дай Бог, игла сломается, ее легко будет вытащить за кончик. Медленно давишь на поршень левой рукой, вводишь лекарство. Третьей ваткой прижимаешь место укола и быстро вынимаешь иглу, потом массируешь… Что с тобой?
ОН. Н-ничего.
ОНА. Что с тобой?! Господи! Очнись! Ты меня слышишь?!! Очнись! Ты слышишь? Господи! Нужно сделать инъекцию!
ОН. А-а-а-а! Что ты мне вколола, гадина?!
ОНА. Ничего я тебе не колола еще. Боже, какой психованный! И как ты собираешься…. матери… если падаешь в обморок от…
ОН. Я не падал в обморок! Я просто отвернулся.
ОНА. Ты потерял сознание!
ОН. Пошла вон!
ОНА. Никуда я не пойду. Я обещала …
ОН. Сделай мне кофе…
ОНА. Хорошо.
ОН. Когда мне было четыре года, мать повела меня в цирк. Клоуны, жонглеры, пуделя… Все хорошо, пока не появилась Баба Яга. Такая отвратительная тетка – старая, страшная, в серых вонючих лохмотьях… Она каталась под куполом на веревке… А мы с матерью сидели на самой галерке и эта сволочь подлетала ко мне на расстояние вытянутой руки и визжала, как раненая… Я хотел убежать, но мать посадила меня на колени и крепко держала… Я начал плакать, эта тварь завелась еще сильнее, все время кружила вокруг меня, хохотала и ухала… Я ревел, как ненормальный, на меня смотрел весь цирк, многие смеялись, а мать шептала: не бойся, не бойся, это всего лишь актриса, вон детки меньше тебя и не плачут… И, действительно, там были какие-то совсем маленькие, которые смотрели на эту суку на веревке и улыбались, а я подыхал от ужаса… Мать не хотела меня уводить… Она считала, что я должен перетерпеть, перебояться, чтобы страх не засел внутри… Но у меня началась истерика, и после номера с Бабой Ягой пришлось вести меня в медпункт… Там произошло самое ужасное…что вообще было… в моей жизни… Толстая медсестра с красными губами глянула на меня сквозь колбу, а потом надавила на поршень - мне в глаз выстрелил теплый ядовитый газ…
ОНА. Она всего лишь выпустила воздух. Нужно было направить шприц в другую сторону.
ОН. А потом она меня уколола. И я понял, что это все. Что теперь я болен. Я заражен. Инфицирован.
ОНА. Чем?
ОН. Страхом. Тогда, в четыре года, я вдруг сознал, что уже никогда не перестану бояться.
ОНА. Уколов?
ОН. Уколов тоже… На следующий день к нам домой пришла мамина подруга. Я никогда ее не видел. Красивая маленькая женщина с рыжими волосами. Она принесла мне конфет. Кажется, «Красную шапочку»… А потом мать объявила, что это и есть та самая тетя, которая играла в цирке Бабу Ягу… Я посмотрел на нее и все.
ОНА. Что - всё?
ОН. Меня вырвало.
ОНА. Вырвало?
ОН. Прямо на ее белую юбку. Меня рвало «Красной шапочкой» и еще манной кашей, которую я ел с утра…
ОНА. Твой кофе…
ОН. Спасибо. А теперь я очень тебя прошу. Пожалуйста, уйди! Я хочу побыть один.
ОНА. Хорошо, я уйду. Но только скажу тебе одну вещь. Одну вещь. Скажу и уйду. Ладно?
ОН. Говори.
ОНА. Ты думаешь, я ничего не понимаю. Что я ограниченная, беспросветная... И, наверное, …так оно и есть. Я хожу к твоей матери уже десять лет. За эти десять лет ничего не изменилось. Три раза в неделю я поднимаюсь по лестнице, делаю глубокий вдох и звоню в вашу дверь. Я прихожу и вижу твое отвращение… Я не знаю, чем его заслужила, но, наверное, чем-то все-таки заслужила… Измеряю давление, массаж, иногда делаю уколы и ухожу… Я стараюсь не думать. Я давно уже научилась. Я не вижу в этом ничего ужасного, меня вообще мало что пугает в жизни… Я и смерти не боюсь… Только болеть не хочу, и не хочу, чтобы вы болели…. Твоя мать и ты… Когда я училась в медучилище, мы проходили практику в военном госпитале… Сначала тоже тренировались на подушках, но однажды нам сказали, что пора уколоть живого человека… От волнения у меня тряслись руки, ноги стали ватными, сердце ухнуло куда-то в желудок… Старшая сестра повела меня в палату, где лежали двое мужчин… Одному из них нужно было вколоть Б12 – болючий такой, витамин… Сестра спросила не согласится ли Он, если это сделает практикантка… Он посмотрел на меня и сказал, что согласен. У меня дрожали руки. Левой рукой я растянула кожу, замахнулась… Но от страха не увидела куда целюсь… Я пригвоздила свой палец к его заднице… Из раны потекла кровь. Мне было очень больно, ему тоже… Сестра заорала, прибежал зав.отделением, как-то вытянули иглу… Но он не сказал ни слова… Ни одного слова. Через месяц этот человек пришел ко мне в училище. В мундире. Я страшно испугалась. Он пригласил меня в ресторан. Ему было за сорок, полковник, вдовец, мне - восемнадцать… Мы стали встречаться, потом Он сделал мне предложение… Я согласилась…. За две недели до свадьбы он опять заболел. Почки. Его сначала положили в нашу горбольницу, а потом отправили в областной госпиталь. Он умер очень быстро.
ОН. Это всё?
ОНА. Всё.
ОН. Зачем ты мне это рассказываешь?
ОНА. Не знаю. То есть… Ты все понимаешь. Все видишь. Мы никогда об этом не говорили, но что говорить. Я тебя люблю. Я тебя люблю. Я люблю тебя. С другой стороны, это ничего не меняет. Я тебя люблю. Я не знаю почему. Ты очень не понравился мне, когда я впервые тебя увидела. Десять лет назад. Здесь. В этой комнате. Помнишь? Ты показался мне таким…манерным. И твоя жена... Она же художница? Ну, вот. Она художница, ты – фотограф, мать работает в театре… А я из города Комсомольска, Полтавской области. Правда, мои родители тоже имели отношение к искусству… Мама всю жизнь - тамадой на свадьбах, отец играл на ионике… Я не хочу лезть в твою жизнь. Я никогда и не лезла. Но твоя мать зачем-то все рассказывала мне. Как ругались, как разводились… Потом однажды…тайком от тебя… мама показала твои фотографии… Дурацкие. Какие-то ржавые катушки… Она сказала, ты снял это в театре…. Механизм для поднятия кулис. И я посмотрела…на снимок… на этот механизм и поняла, что люблю тебя и всегда буду любить. Я не знаю, как это. И лучше бы никогда не знала. Но, что случилось, то случилось. Я взяла эту фотографию…у тебя… я украла ее…и…вот…она все время была со мной .
ОНА достает из сумки снимок и отдает ему. ОН долго рассматривает его.
ОНА. Ты хочешь понять, зачем я это тебе рассказываю. Я и сама не понимаю. Это от боли, от бессилия. Я не говорю об ответном чувстве. Я прекрасно отдаю себе отчет в том, что ты никогда… я и не требую ничего… Но откуда в тебе эта злость? Отвращение, брезгливость… Чем я заслужила?… Я не жалуюсь, не причитаю, я просто хочу понять… За что ты меня ненавидишь?
ОН. Я тебя не ненавижу.
ОНА. Правда?
ОН. Правда.
ОНА. Ну, хорошо. Теперь я пойду. Если матери будет плохо – пускай позвонит.
ОН. Подожди.
ОНА. Что?
ОН (возвращает фотографию) Ты забыла.
ОНА. Я не забыла. Я тебе ее возвращаю.
ОН. Не нужно. Я тебе ее дарю.
ОНА. Нет. Пожалуйста, не надо. Забери ее обратно.
ОН. Почему? Она тебе больше не нужна?
ОНА. Нет.
ОН. Хорошо.
Берет фотографию и рвет ее.
ОНА. Зачем?
ОН. Мне она тоже не нужна.
ОНА. Хорошо. Пока.
ОН. Пока.
ОН. А что это за подруга, о которой ты говорила?
ОНА. Какая подруга?
ОН. Ну, которая…свободных взглядов?
ОНА. А-а-а… Да, я пошутила.
ОН. Пошутила?
ОНА. Нет никакой подруги.
ОН. Как нет?
ОНА. Так. Нет.
ОН. А зачем тогда… Хотела проверить мою реакцию? А если б я согласился?
ОНА. Но ты же не согласился.
ОН. Ну, а вдруг?
ОНА. Зачем говорить о том, чего нет?
ОН. Я могу передумать.
ОНА. А я не могу.
ОН. Познакомь меня с ней.
ОНА. С кем?
ОН. С подругой.
ОНА. У меня нет никакой подруги.
ОН. Я не верю.
ОНА. Единственная моя подруга – твоя мать. Ты и она – вот все люди, с которыми я общаюсь...
ОН. Но ты же работаешь…ты же с кем-то… разговариваешь…
ОНА. В больнице в ночную смену не до разговоров. Работу лучше делать молча. Так легче. Если скажешь хоть слово: считай, проиграл.
ОН. Во что проиграл? Кому?
ОНА. Неважно.
ОН. Значит, нет никакой подруги?
ОНА. Нет. Я же сказала, что пошутила.
ОН. Это твоя первая шутка за эти десять лет.
ОНА. Надо же когда-то начинать. Я пойду.
ОН. Подожди. Я хотел показать тебе… свои фотографии…ты же просила…
ОН вынимает из ящика стола несколько снимков. Парочка портретов и групповое фото школьников-выпускников.
ОНА. Лучше не надо.
ОН. Ты же хотела посмотреть. Вот то, чем я занимаюсь.
ОНА (читает надпись) В добрый путь Вам, дорогие выпускники!
ОН. Так что…радуйся…ты была права…. Я – обыкновенный халтурщик…
ОНА. Тебе же надо зарабатывать…
ОН. Не в этом дело. Внутри я больше не чувствую никакой потребности фотографировать ржавые катушки, сломанные ветки, заборы, радуги, рябь на дороге после дождя, детский сандалик на свалке, оторванную голову куклы в намокшей земле, старушку, продающую гвоздички у метро, пьяного солдатика… Мне все это больше не нужно…
ОНА (глядя на снимки) А мне нравится вот эта девочка. Похожа на мою двоюродную сестру. И этот …рыжий…смешной… Ты хорошо его поймал…
ОН. Не нужно меня успокаивать. Я знаю, что это полное дерьмо. Даже не дерьмо!! Потому что дерьмо – это что-то очень конкретное, и даже в своем роде неповторимое. А таких фотографий – миллион. Они ничего не стоят, ничего не значат, никому на свете не нужны, ни у кого в душе не останутся…
ОНА. Им нужны. Вот этим мальчикам и девочкам.
ОН. Даже им не нужны. Через десять лет они соберутся на встречу выпускников, достанут пыльный альбом, найдут несколько мертвецов, выпьют водки и разойдутся по домам… Ты…извини меня… Ты…ты – очень хороший человек… Правда… Я никогда этого не говорил, но всегда думал, всегда хотел…сказать тебе… спасибо…
ОНА. За что?
ОН. За маму. Ты ее на ноги поставила после инфаркта… Да и вообще… Ты – единственный человек, который к ней ходит.
ОНА. У нее ведь было столько друзей!
ОН. Ага, пока работала в театре и могла достать билеты на спектакли…с какой-нибудь заезжей звездой на фоне занавески…тогда – да…много было друзей….а сейчас никого не осталось….
ОНА. Но у нее есть ты!
ОН. У нас никогда не наблюдалось… особенно теплых отношений.
ОНА. Почему?
ОН. Я и сам не знаю. Иногда мне кажется, было бы лучше, если б мы хоть иногда скандалили…а так всю жизнь… как в санатории… Я бросил институт – она смолчала… я решил жениться – она не сказала ни слова… Ни да, ни нет… просто отдала нам свою комнату, сама переселилась в детскую… И когда моя супруга приходила домой в два часа ночи с очередной гулянки, и до утра никак не могла успокоиться – мать была нема, как рыба…
ОНА. Другие бы мечтали…
ОН. Другие! Но ведь я ее сын! А она считала неуместным вмешиваться в мою жизнь… И во что она превратилась… Моя жизнь! Лет пятнадцать назад я пробовал разыскать отца, но мать сказала, что это невозможно, что он уехал заграницу… а куда заграницу… с другой стороны…какая разница? Что он мог мне сказать? Извини сынок, что я тебя бросил… у меня другая семья…
ОНА. Конечно. Может, и к лучшему…
ОН. Конечно. Конечно, к лучшему.
ОНА. Конечно. Ну… Я пойду.
ОН. Конечно, иди.
ОНА. Пока.
ОН. Пока.
ОНА. Закрой за мной дверь.
ОН. Захлопни. Стой! Подожди. Я хотел спросить! Ты имела в виду себя?
ОНА. В смысле?
ОН. Когда ты говорила о своей подруге? Порядочной и одинокой? Ты же имела в виду себя?
ОНА. Нет.
ОН. Нет?
ОНА. Дай мне выйти.
ОН. А что, если я согласен?
ОНА. Согласен на что?
ОН. Встретиться… с твоей подругой.
ОНА. Дай мне выйти!
ОН обнимает ее. ОНА его отталкивает. ОН прижимает ее к двери и целует в губы.
ОНА. (вырывается) Не надо! Мне больно.
ОН. Прости.
ОНА. Мне больно. Господи, как же мне больно!…
ОНА открывает двери и убегает. ОН захлопывает двери, долго стоит возле них. Затем медленно возвращается в комнату. С отвращением запихивает фотографии в ящик стола. Внезапно слышит звонок и почти сразу после звонка – глухой удар в дверь. ОН бежит в коридор, открывает и видит свою мать. Она медленно оседает на пол. Сын подхватывает ее.
ОН. Мама! Мама!
ОН несет ее в комнату, кладет на диван.
ОН. МАМА!
МАМА. (тихо) Там…На стуле… Ампула…
ОН. Господи!
ОН хватает телефонную трубку, звонит ей. ОНА не берет трубку.
МАМА. Сделай мне укол…
ОН. Укол?
ОН снова набирает номер. ОНА не отвечает. ОН дрожащими руками берет в руки шприц, надламывает ампулу, набирает лекарство. МАМА переворачивается на бок и оголяет часть ягодицы. ОН смотрит на мать и на маленькую тренировочную подушку, которая лежит рядом и на телефон, который молчит. Дважды смазывает кожу спиртом. Выпускает воздух из шприца, закрывает глаза. Мать тихо стонет. Ей очень плохо. ОН зажмуривается, разглаживая участок кожи левой рукой. У него совершенно жуткий вид. Наконец, ОН решается: замахивается и всаживает иглу, затем медленно давит на поршень, впрыскивает лекарство и быстро извлекает иглу. Слышится звонок в дверь.
МАМА. Спасибо.
ОН открывает двери. ОНА видит его с перекошенным лицом и шприцом в руке.
ОНА. Что?! Ты звонил?!…
ОНА быстро входит в комнату, видит мать.
ОНА. Господи! Что случилось?!
МАМА. (тихо) Уже все хорошо.
ОН. Я сделал ей укол.
ОНА. Ты?
МАМА. Да. Спасибо, сына.
ОН. Где ты была?
МАМА. На похоронах.
ОН. На каких похоронах?
МАМА. Твоего отца.
ОН. Что-о?
ОН кричит. Бьет ногой по рядом стоящему стулу, стул падает вместе с ампулами и иглами, которые там лежали. ОНА бросается все это собирать.
МАМА. Сына, мне нехорошо, давай потом… поговорим.
ОН. Нет. Мы поговорим сейчас.
ОНА. Перестань! Ты не видишь?! Ей плохо!
ОН. Мне плевать!!
МАМА. (тихо) Хорошо. Я была на похоронах твоего отца. Он умер позавчера.
ОН. Ты говорила…его нет…Он уехал…
МАМА. Нет…Он не уезжал… Он всю жизнь был здесь…работал в нашем театре… Я…как это все…
ОНА. Дай ей передохнуть!…
ОН. Нет!
МАМА. Я познакомилась с ним, когда …только пришла в театр… Он играл Буратино… Мы начали встречаться, я даже не знала, что Он женат… Он кольцо в кармане носил…Потом узнала… Мне гримерша наша…Галя…сказала… Я все равно очень его любила… Он хотел уйти от жены, но… не ушел… а после того…когда узнал о ребенке….сказал, что не верит…не верит, что он – отец… деньги на аборт давал…я решила рожать…ушла в декрет…потом ты родился… Он делал вид, что просто меня не знает…было так…страшно… но я все равно вернулась на работу…потому что никак не могла тебя устроить в садик…а там – профсоюз….нам нужно было как-то жить и ты…совсем маленький… а он… потом он стал пить…. Сначала за компанию, со всеми, после спектакля…потом каждый день… дважды его выгоняли… но жалели…брали обратно…у него очень больная, несчастная жена…двое детей…
ОН. Почему ты мне не сказала?!
МАМА. Я хотела тебе сказать! Я повела тебя на спектакль! Он играл серого волка в сказке про Ивана-царевича… вышел на сцену пьяный, упал, что-то мямлил, не мог вспомнить текст…. Тебе было одиннадцать … мы сидели в третьем ряду…и ты спросил меня: мама, почему волк пьяный?
ОН. Почему ты мне не сказала?
МАМА. Я не смогла!
ОН. Что ты за человек, ма?! Что ты за человек?! В день его смерти я узнаю, что всю жизнь мы прожил рядом…в одном городе…этот долбанный театр в двух остановках от нашего дома!….как в телесериале! Пиздец! Я просто не верю… как ты могла?! Что ты за человек?! Кто ты, в конце концов?!
ОНА. Прекрати! Перестань! Ей плохо!
МАМА. Ничего… Ничего… Мне нужно немножко…чуть-чуть…сыночек
ОНА помогает матери устроиться на кровати, приносит ей подушку. Мать прикрывает веки. ОН бегает по комнате из угла в угол, ударяет ногой в сервант. Трескается стеклянная полка, падает и разбивается посуда, ОН бьет кулаком в дверцы шкафчика… ОНА выбегает, услышав шум.
ОН. Ты…ты же все знала, да?!
ОНА. Что?... Что я знала? Нет…
ОН. Ты знала!!! Ты сама говорила, что она тебе все рассказывает!
ОНА. Но об этом - нет!
ОН. Врешь!!! Ты все врешь! Ненавижу! Тебя и ее! Вас обеих!! Суки!
ОН выбегает вон. ОНА закрывает лицо руками и плачет.
Картина 2
ОНА и Мама спустя полчаса. ОНА приносит маме чай. МАМА как-то заметно приободрилось, даже помолодела, словно не было сегодня ни похорон, ни скандала с сыном.
МАМА (берет из ее рук горячую чашку) Спасибо, деточка… Как я …сейчас…выгляжу?
ОНА. Уже лучше.
МАМА. Деточка, включи музыку?
ОНА. Музыку?! Какую музыку?!
МАМА. Нужно прийти в себя. А то в ушах марш похоронный стоит до сих пор. Еще так играли зверски, не в ноты… Тот, что на валторне – в дым пьяный… Радио включи, я не знаю. Хотя, конечно, это все не то… (пьет) У моей мамы на старой квартире стоял шикарный коричневый рояль…полированный…Украина. Где Он теперь?
ОНА. Он очень расстроился. Я не знаю. Куда он пошел. Мне страшно.
МАМА. Сервант разбил. Польский.
ОНА. Как же так могло случиться?
МАМА. Ногой по нему треснул...
ОНА. Как же так могло случиться, что он ничего не знал?
МАМА. А-а. Ты про это.
МАМА включает радио. Слышится какое-то шипение, затем звучит оглушительный военный хор, мама морщится, крутит ручку радиоприемника и находит волну, которая ей нравится. Звучит песенка из мультфильма «Облака, белокрылые лошадки». Она внимательно смотрит на свою 70-летнюю пациентку. Внезапно ощущает резкую боль в височной области.
МАМА. У тебя голова болит?
ОНА. Да, что-то нехорошо… А вы не знаете, куда он мог пойти?
МАМА. Не знаю…
ОНА. Может…туда?
МАМА. Куда?
ОНА. Ну…в театр…на похороны….
МАМА. Так там разошлись все уже. Нет никого.
ОНА. Тогда на кладбище или… я на него глянула…ни кровинки…глаза белые… Только бы все нормально…
МАМА. Не переживай. Взрослый. Давай выпьем?
ОНА. У вас же сердце!!
МАМА встает и довольно бодро идет к разбитому серванту, наклоняется и вынимает из-за стены бутылку коньяка. Затем аккуратно открывает разбитую дверцу, находит две целых рюмки.
МАМА. Сто лет не пила ничего крепче кефира. Мне этот коньяк на работе подарили, когда на пенсию провожали. А теперь вот… и повод есть.
ОНА. Какой повод?!
МАМА. На душе светло.
МАМА наливает коньяк в рюмки. Берет одну из них и залпом выпивает. ОНА не притрагивается к своей. Мать сильно закашливается, у нее на глазах выступают слезы. Тем ни менее, мать прокашливается и наливает себе новую рюмку. ОНА смотрит на мать с изумлением.
МАМА. Хороший коньяк. Армянский. Зря ты.
ОНА. Я никогда не видела вас такой.
МАМА (подходит к зеркалу) Я сама себя такой никогда не видела… Господи, как я постарела… … О-о-облака, белокрылые лошадки, о-о-облака, что вы мчитесь без оглядки…. Понимаешь, праздник сегодня.
ОНА. Какой?!
МАМА. Я сегодня проснулась. Это и страшно и прекрасно одновременно. Страшно, потому что я тридцать семь лет спала, а прекрасно…прекрасно…потому что….я ведь и умереть могла вот так…во сне…умереть, не просыпаясь… я всю свою жизнь прожила так, как будто у меня обе руки на войне оторвало…понимаешь?
ОНА. Нет.
МАМА. Не понимаешь. Потому что тоже спишь. Ты когда заснула?
ОНА. Что?
МАМА. Не понимаешь. Я заснула, как только родила. Нет. Я и рожала уже во сне. Я спать легла, когда он мне деньги на аборт из портмоне выковыривал…пальчиками дрожащими….лепетал что-то…что …готов помочь…и знает врача…вот тогда я и уснула…
ОНА. Как это…уснула?
МАМА. А вот так. Вырубило меня. Я читала. Такое бывает. Когда от боли организм выключается, чтобы сохраниться… Вот и у меня также. Ноги ходили, руками двигала, на работу, к врачу… сына родила, растила его, бегала туда-сюда…еду готовила, в цирк по выходным, сервант купила польский, потом не помню… а-а-а! потом свадьба была – сын женился, на ком – не помню и разводились как – тоже не помню… потом сердце…оно во сне болело, не просыпаясь…. И с тобой я во сне познакомилась….там на похоронах стояла и думала: господи, сейчас домой приду, проверю – была она или нет?!
МАМА ощупывает ее лицо, трогает плечи, ладони.
МАМА. Все-таки была...
ОНА. Я не понимаю…
МАМА. И слава Богу! А я прямо на похоронах проснулась. Когда этот… пьяный… в дудку свою дунул… прямо мне в ухо… Я и глаза открыла!!! Господи помилуй!!! Как это хорошо взять и проснуться вдруг! Выпьешь со мной?
ОНА отказывается. Мать выпивает еще рюмочку. Идет по комнате, осматривает стены, книжную полку, стол…. Очень внимательно, будто все видит в первый раз. Смотрит на свою фотографию и фото сына в рамочке на стене.
МАМА. Как долго меня не было.
ОНА. (набирает его номер) У него телефон не отвечает…
МАМА. Он ведь думает, что я его не любила никогда, что я всю жизнь плевать на него хотела...
ОНА. Нет, он так не думает… Он просто…
МАМА. А что ему еще оставалось думать?! Все время как в тумане… как будто небо на плечах держишь и отпустить не можешь…. Если б ты знала! Я же поговорить с ним хотела обо всем….обо всем на свете… но когда во сне хочешь поднять руку, выходит, что не можешь пошевельнуть даже пальцем… реальность тебе не подчиняется… жизнь под наркозом… Господи, как же я могла! … Он меня бросил… И я решила, что дальше хотеть нечего… Живым мертвецом всю дорогу!...Какие фотографии хорошие… Это сын снимал?
ОНА. Да.
МАМА. Бедный мой мальчик! Ничего…
ОНА. Я хочу ребенка.
МАМА. Что?
ОНА. Я хочу от него ребенка.
МАМА. Ребенка?
ОНА. Да.
МАМА. Ты его любишь?
ОНА. Вы же знаете.
МАМА. Ты хочешь ребенка или хочешь его?
ОНА. Я хочу ребенка от вашего сына.
МАМА. Не ври.
ОНА. Что?!
МАМА. Ты хочешь быть с ним, хочешь стать его женой, хочешь, чтобы он спал с тобой, ходил за тобой, любил тебя и потом уже – хочешь от него ребенка.
ОНА. Поймите…
МАМА. Я понимаю. Но у ребенка должен быть отец. А у тебя – муж. Не повторяй моих ошибок, деточка…
ОНА. Мне тридцать два года…
МАМА. Он знает?
ОНА. О чем? О возрасте? Да. О ребенке? Нет, я…
МАМА. О том, что ты любишь его - он знает?
ОНА. Да. Я сказала ему сегодня.
МАМА. И что?
ОНА. Ничего.
МАМА. Совсем ничего?
ОНА. Он…Он… ответил, что я – хороший человек…
МАМА. Это все?
ОНА. Нет… Еще…Мне было больно…
МАМА. Почему?
ОНА. Потому что он меня вот там…возле двери… Да, поймите вы! Он жалеет меня! Как больного щенка!
МАМА. А тебе себя не жалко?
ОНА. Нет.
МАМА. Знаешь, деточка, я сегодня смотрела на него в гробу…на покойника… и не могла понять… как же я от этого покойника сына родила…живого сына…мальчика… три пятьсот… с осложнениями… пуповина вокруг горла….задыхался малыш… еле спасли… а потом так много болел… знаешь почему?
ОНА. Нет.
МАМА. Потому что я родила от мертвеца.
ОНА. Как вы можете!
МАМА. Если он тебя не любит, не рожай от него детей, а если любит…не в ребенке ведь дело… мы все похожи на пластмассовые бусины…. Кто-то рассыпал нас на дороге, затоптал сапогами… одним повезло…они нашли себе пару… а другие валяются в одиночестве на обочине и мечтают, мечтают, как сумасшедшие… ты понимаешь?
ОНА. Нет.
МАМА. Я хочу спать.
ОНА. Не пейте больше.
МАМА. Ерунда. Я так долго спала во сне, что теперь, наконец, хочу поспать по-настоящему. Я пойду к себе…лягу…ненадолго… Ты не уходи, ладно?… Скоро нужна будет твоя помощь…
ОНА. Вам плохо?!
МАМА. Нет, нет… Мне как раз хорошо…
Картина 3
Через некоторое время появляется ОН. Пьяный, с окровавленным лицом. Рассечена губа и бровь. ОНА бросается к нему.
ОНА. Господи! Что случилось?!
ОН. Не надо… убери руки…мать Тереза…
ОНА. Нужно промыть рану…
ОН. О! Коньячок! Вы, я вижу, тоже праздновали? Молодцы, девочки! Что отмечаем?! Смерть актера-алкаголика или у кого-то день Рожденья?!
ОНА. Прекрати!
ОН. Где она?
ОНА. Она спит.
ОН. А-а-а! Переутомилась на поминках?!
ОНА. Где ты поранился?
ОН. На кладбище. Мордой об ограду.
ОНА. Кто тебя ударил?!
ОН. Слушай, что ты хочешь от меня, а?!
ОНА. Я хочу промыть рану, может быть заражение…
ОН. Не надо, понимаешь?! Не надо?!
ОНА. Я хочу тебе добра…
ОН. А мне надоело, что ты все время хочешь мне добра! Меня задолбало добро, понимаешь?!! Я хочу, чтобы ты хоть раз захотела зла, чтобы ты меня возненавидела. Ясно тебе?!
ОНА. Ясно.
ОН. Что тебе ясно?!
ОНА. Хорошо.
ОН. Что хорошо?!
ОНА. Я постараюсь.
Пауза.
ОНА. Я уже начинаю… тебя ненавидеть.
ОН. Правда? Отлично!
ОНА (промывает ему рану) Я, конечно, еще не совсем тебя ненавижу, но уже…чувствую… усталость… и даже… неприязнь…
ОН. Хорошее начало!
ОНА. Я ведь, понимаешь, внутри – совсем недобрая… Меня жизнь заставила, перекроила… Я ведь…. в детстве…. левшой была… А в школе переучили… Но только…как тебе объяснить… левая рука мне все равно дороже, чем правая… хотя правой я делаю все, а левая…. Не знаю, как тебе объяснить. Я совершенно не добрая и не мать Тереза…. Я всю жизнь терпеть не могла больных, несчастных, стонущих….калек, стариков… В медучилище пошла из-за отца. Он очень хотел. Потом, поневоле, стала медсестрой, поневоле, пошла работать в больницу… Все поневоле, понимаешь?! Но ведь…. Если разобраться… Да в гробу я видела эти уколы, капельницы, утки и захарканные полотенца! Мне надоело быть доброй, потому что я совсем недобрая! Это все очень противно. То, что твоя мать сделала со своей жизнью, то, что ты делаешь со своей…то, что вы оба… Я чувствую, что больше не могу принимать в этом участие… Я говорю серьезно. Конечно, может, это непорядочно уходить сейчас…пока вы не нашли замену, но я просто больше не могу… каждый день слышать от тебя гадости… узнавать ваши семейные тайны… ковыряться в грязном белье… вот где уже, понимаешь?! Да, так получилось, что я в тебя влюбилась… то есть…я точно уже и не знаю, любила ли я тебя когда-нибудь по-настоящему…
ОН. Подожди… Это как?!
ОНА. А так… Когда я познакомилась с Борей, со своим женихом, царствие ему небесное… когда он пришел за мной… у меня внутри…как будто жизнью ошпарило, понимаешь?! Обожгло… Я подумала, что больше никогда не вернусь в это вонючее училище, не надену этот халат, нога моя не переступит порог больницы… потому что есть человек, которому от меня ничего не надо! Ни диплома, ни образования…ему нужна я! вот что такое любовь ...любовь- это когда хочется жить! А с тобой мне хочется только сдохнуть!
ОНА смазывает его рану йодом.
ОН. А-а-ай!
ОНА. Больно? Ничего. Мне тоже больно.
ОН. А-а-й!! Что ты делаешь?!
ОНА. Потерпишь. Знаешь, я ненавижу телевизор. У нас в ординаторской заведующая, сестры и сторож все время торчат возле ящика. Я не могу понять. Ну, зачем людям чужая жизнь?! У меня моя – одна единственная, а я и то ее похерила… С вами у меня такое чувство, что я смотрю какую-то бесконечную Марианну… Ты с твоей мамой… потерянные отцы, свадьбы, разводы… Я больше не могу. В моей жизни ничего не происходит. Вообще ничего! В моей жизни есть только вы двое, а вы плевать на меня хотели. Так за что мне вас любить? Да, я привязана к твоей матери, да, я …пока…чувствую к тебе…что-то…но это ненадолго… не может человек все время страдать! Это ненормально!
ОН. Я бы на твоем месте уже давно ушел.
ОНА. Я уйду сейчас.
ОН. Но я бы …Я... Я не хочу, чтобы ты уходила.
ОНА. Почему?
ОН. Я не знаю.
ОНА. Ну, конечно! Конечно, ты не знаешь! Зато я знаю! Тебе удобно со мной. Удобно, что есть кто-то, кто заботится о твоей матери, помогает с уборкой, делает базар… Что ты смотришь на меня?! Только не надо! Как будто ты никогда не видел меня с сумками! Конечно! Ты художник! У тебя поиск! А я…обычная тетка…я могу пойти на рынок и притащить десять килограмм картошки…
ОН. Ты не обычная тетка.
ОНА. А кто я?
ОН. Ты мне нравишься.
ОНА. Да, и когда ж я тебе понравилась?! Только что? Две минуты назад? Когда сказала, что ухожу?
ОН. Да. То есть…нет. Да. Не две минуты. Час назад. Когда сказала, что любишь меня. Понимаешь, я сам никому не говорил таких слов. То есть… я говорил! Конечно, я говорил! И мне говорили! Но никогда – вот так …так просто… Ни на что не надеясь…ничего не пытаясь выторговать… Раньше я бросался ими… кричал, что люблю, когда был пьяный…когда хотел трахаться…когда был виноват и не знал, как извиниться…и мне даже казалось, что я и вправду люблю…может и так… но из-за частого употребления - слова теряли смысл… Смешно… Помню, когда моя жена, особенно не скрываясь, стала встречаться с другим…я хотел повеситься…думал, что от любви…на самом деле….от обиды…такое унижение……я даже спрашивал ее, зачем она это делает на глазах у всех? Неужели нельзя по-тихому? А ты…ты вдруг говоришь…я тебя люблю… как будто палкой по голове треснула… Меня сегодня кстати палкой по голове треснули.
ОНА. Кто?
ОН. Сторож. На кладбище.
ОНА. За что?
ОН. Не знаю. Подумал, наверно, что я некрофил. Я же пьяный. Орал. Через ограду лез. Хотел отца найти. Требовал показать свежие могилы.
ОНА. У тебя дурная наследственность.
ОНА быстро собирается.
ОН. Это точно. Пожалуйста, не уходи.
ОНА. Я не останусь.
ОН. Пожалуйста, не уходи.
ОНА. Извини, но я уже решила. Твоя мать права.
ОН. В чем она права?
ОНА. Не стоит рожать ребенка от мужчины, который тебя не любит.
ОН. Ребенка? Как…ребенка…
ОНА. Не нужно было говорить. Но раз уж… Я хотела от тебя ребенка. А теперь передумала. Так что… не дергайся. Пока.
ОН. Стой! Ты хотела ребенка?! От меня – ребенка?! Господи! Что…что она тебе сказала?!!
ОНА. Кто?
ОН. Мама!
ОНА. Что не стоит рожать детей от мертвецов.
ОН. Что-о-о?!
ОНА. Пока.
ОН. Подожди!
Он пытается ее удержать, она открывает дверь, он подставляет руку в дверной проем, но она сбивает его с ног и уходит. ОН падает. Поднимается. В ярости бежит в комнату матери, кричит. Мать не реагирует. ОН как-то быстро осекается.
ОН. Мма..мама…
ОН берет ее за руку, неумело щупает пульс. Встает. Издает какой-то жуткий звук, похожий на вой. Падает в обморок. Через полминуты возвращается ОНА, услышав в подъезде его крик. ОНА вбегает в комнату и видит лежащую на кровати мать и лежащего на полу сына. Смотрит на нее и на него. ОНА подходит к матери и силой толкает ее. Мать приходит в себя, встает, глядит на сына, кричит.
ОНА (щупает ему пульс) Не надо кричать.
МАМА. Что случилось?! Господи, Он умер?
ОНА. Он? Нет!
МАМА. Боже, а я подумала… Что случилось?
ОНА. Он тоже подумал.
ОНА делает ему укол. ОН медленно приходит в себя. Видит живую мать.
ОН. Мама.
МАМА. Сына!
ОН видит, что ОНА рядом. Хватает ее руку.
ОН. Ты…здесь.
МАМА. Я так крепко уснула… Это коньяк… Ты права… не нужно было… Господи, прости меня! Дура старая… Простите меня, дуру! А…деточка, куда ты собралась?
ОНА. Я…просто…
ОН. Не уходи.
ОНА. А что же мне делать?!...
ОН. Не уходи.
ОНА. Зачем?
ОН. Просто… останься.
ОНА. Я не могу.
ОН. Ты хотела знать? Я какаю сидя!
МАМА. Что-о?
ОНА. Не надо.
ОН. Сплю на диване лицом к стене.
ОНА. Я не могу.
ОН. Иногда плачу. И когда бьют – даю сдачи. Но редко. Чаще не даю.
ОНА. Я очень устала.
ОН. Хочешь чая?! Я сделаю!!
Она устало садится на кровать.
ОНА. Хорошо. Сделай.
конец